Контакты

+7 915 749-43-75
Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Центр спасения медведей (IFAW):

+7 910 930-97-38
Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Почтовый адрес:
172862, Россия,
Тверская область,
Торопецкий район,
п/о Пожня, д. Бубоницы

Translate

Chinese (Simplified) English French German Italian Japanese Spanish

Сохранить страницу

Книги В.С. Пажетнова

Новинка!
Oбновленное (третье) издание биографии Валентина Сергеевича Пажетнова «Моя жизнь в лесу и дома».
Отличительные особенности этого переиздания:книга оформлена ЦВЕТНЫМИ иллюстрациями замечательного друга и удивительного художника-анималиста Вадима Горбатова; добавлены НОВЫЕ рассказы о жизни и работе семьи автора на Тверской земле; увеличен формат издания, что делает его прекрасным ПОДАРКОМ для всех, кто интересуется дикой природой.

Другие книги

Схема проезда

Сувенирная лавка

Предлагаем вашему вниманию сувениры с символикой биостанции:

Посетить лавку

Биологическая станция «Чистый Лес» создана с целью проведения научных исследований и осуществления эколого-просветительской деятельности.

Биостанция является особо охраняемой природной территорией.

Сохранение природного и культурно-исторического наследия края, а также простого уважения к земле, на которой мы живем, является основной задачей работы биостанции.

Соблюдение правил поведения на территории биостанции является необходимостью, определяемой специфичностью деятельности биостанции.

Моя жизнь в лесу и дома

Моя жизнь в лесу и дома - часть 2

читать часть 1

Конец моему бродяжничеству пришёл через неделю. Накануне мы собрались ехать в Ростов. Конечно, сделать это можно было, только пересаживаясь с одного грузового поезда на другой. Но это нас не смущало, так как уже была практика поездки в сторону Воронежа. До Воронежа мы не доехали, высадились в Россоши и два дня провели в этом городе.

Я для своих новых товарищей был обычным попутчиком, так как они уже побывали в Ростове до этой поездки дважды. Мне они сказали, что на ростовском рынке можно неплохо поживиться, но нужно будет “положить карту”, т.е.“зарегистрировать” свой приезд у бездомников, которые “пасут” рынок. Мне совсем не хотелось ехать в Ростов. Но я был уже повязан со своей компанией особой системой социальных отношений, в основе которой лежит жёсткое правило “как все, так и ты”, нарушение этого правила грозило серьёзной расправой. В данном случае я не принадлежал самому себе, должен был ехать в незнакомый мне город, неизвестно где там проживать, кормиться воровством или подачками.

Заканчивался август. Сейчас стыдно признаться, но я больше думал о том, что мне нужно идти в школу, нежели о беспокойстве и состоянии моих родителей по поводу моего отсутствия дома. В школу я всегда ходил с удовольствием и сознанием того, что там смогу получить сведения о природе и древней истории людей. Нужно было принять решение, а я никак не мог собраться с духом и объявить своим напарникам о том, что не поеду с ними в Ростов. В день отъезда, когда мы находились на вокзале, дожидаясь “товарняка”, я решился отказаться от поездки, о чём и заявил своим товарищам. Моё заявление вызвало у них непонятное для меня в то время злобное возмущение. Дело едва не закончилось дракой. Но я твёрдо стоял на своём, вооружившись куском толстой железной проволоки, готовый решительно отстаивать своё решение в любом случае. Обозвав меня перелинявшим фрайером (в то время “фрайер” было очень обидным прозвищем) и обложив многоэтажной бранью, троица удалилась, а я остался стоять, всё ещё не веря в то, что наша размолвка обошлась для меня благополучно. Я был свободен.

Нужно было возвращаться домой, и я пошёл от товарной площадки к зданию вокзала. Неожиданно прямо передо мною оказался отец! Не знаю почему, но я мгновенно “нырнул” от него в щель под забором, который ограждал вокзальную площадку, и хотел убежать. Забор был сделан из металлических прутьев. Отец что-то крикнул мне. Я остановился, оглянулся и замер, глубоко потрясённый увиденным. Кадровый офицер строгой военной выправки, образованный и мудрый отец, каким я его знал, превратился в другого человека. За решёткой стоял сгорбившийся, пожилой человек с поседевшими до белизны висками, державшийся двумя вздрагивающими руками за железные прутья. Особенно поразили его глаза, полные глубокой печали и безысходности от того, что я оказался для него недоступным, что я могу снова уйти в неизвестность. Я с трудом пролез в ставшую вдруг узкой щель под забором, удивившись тому, что проскочил в неё, удирая от отца, в одно мгновение, и попал в тёплые, крепкие объятия. Это мгновение соприкосновения с отцом на всю жизнь осталось у меня в душе глубокой радостью и беспокойством одновременно, которые слились в единое целое чувство, чувство, которое я никогда так и не смог объяснить самому себе и поделиться им с другими. Дома нас ждала мама. Потом я узнал, что отец, только ему известными путями отследил моё “вольное” проживание в городе, заплатил из нашего более чем скромного семейного бюджета за украденные доски и пришёл на вокзал в рабочее для него время, чтобы перехватить мою поездку в Ростов. Родители работали на режимном заводе и могли остаться дома только по особому разрешению руководства.

Для отца осталось неизвестным место нашего пребывания на чердаке. Об этом я рассказал ему сам, так как был твёрдо убеждён в том, что он не сделает ничего такого, что может помешать “пацанам с улицы” (так он их называл) пользоваться чердаком. А я усвоил, что бродяжничество и бездомность вовсе не являются такими романтичными и безобидными, как в книжке про Тома Сойера и Гекльберри Финна.

Особое удовольствие охота доставляла зимой, по снегу. На снегу, как в раскрытой книге, были видны следы всей живности, которая обитала в тех краях. Около лесополосы цепочками, пересекаясь друг с другом, легли следы-дорожки стайки куропаток. Здесь же, рядом, аккуратно отпечатался след скрадывавшей куропаток лисицы. Куропатки вовремя обнаружили своего врага и взлетели, взрыхлив крыльями снег в том месте, где они поднялись на крыло. Здесь лисица постояла, потопталась, наверное, нюхала запах, оставленный куропатками, развернулась и ушла от лесополосы на поле - мышковать. На чистом поле чёткой нитью прочертились витиеватые петли её следов, как будто искусная мастерица выстрочила на белоснежном покрывале редкие кружева по рисунку, лишь однажды выполненному по снизошедшему на неё свыше наитию. Между петлями то тут, то там возвышались снежные холмики: в этих местах лисица копала снег в надежде выловить мышь. Около одного такого холмика я заметил маленькую застывшую рубиновым кристалликом капельку крови: тут рыжей труженице удалось добыть мышку.

Не простая жизнь у диких зверей. Много и старательно нужно трудиться, чтобы обеспечить себя пищей и найти надёжное убежище, чтобы выжить в зимний период, когда каждый день может иметь решающее значение. Чтобы прокормиться, нужно обладать хорошими навыками. Но самая большая опасность для рыжей красавицы - охотники и обученные для охоты на неё собаки. Часами может “висеть” в морозном воздухе монотонный, заливистый, как набатный колокольный звон, лай-гон породных гончаков, выводящих след “красного зверя”. Вот когда лисице нужно проявить сноровку и использовать весь свой опыт и сообразительность, чтобы уйти от смертельно опасного преследования. Молодым зверям это удаётся редко. Но не раз побывавшая под гоном лиса - не частая добыча охотников. О “лисицах-профессорах” охотники-гончатники могут говорить часами, перебирая в памяти все мелкие нюансы гона такого зверя.

На охоте я лишь однажды видел рядом с собой волка. Подошёл к глубокому оврагу, остановился, размышляя о том, как мне лучше перебраться на другую сторону, как вдруг в глубине оврага что-то шевельнулось. Из под куста поднялся и неторопливо вышел на середину крутого склона волк. Остановился, повернул голову и спокойно уставился на меня немигающими глазами. Нас разделяло не более 50 метров. До этого случая я никогда не видел живого волка на воле. Светло-серого цвета шкура, с тёмной полосой по самому центру спины, с рыжим подпалом по брюху, острые, широко поставленные уши на крупной, не собачьей, голове, спокойный, ничего не выражающий взгляд, повислый, пушистый хвост. Стройный, изящный зверь, существо, извечно жестоко гонимое человеком, доверчиво стоял передо мной. Волк заворожил меня так, что я, очарованный красотой и явлением представшей передо мной картины, замер и, кажется, перестал дышать. Волк постоял одно мгновение, повернулся, спокойно, без всякого напряжения вылез из оврага и исчез. Я начал медленно приходить в себя, ощущая руки, ноги, висевшее тяжестью на плече ружьё, гулко колотившееся под рубашкой сердце, вдруг задувший прямо в лицо сильный ветер и сознание того, что я широко и глупо улыбаюсь. Почему волк лежал в овраге один? Почему так безбоязненно, спокойно вёл себя? Эти вопросы так и остались у меня без ответа, несмотря на то, что я неплохо изучил за свою жизнь поведение этого замечательного хищника.

Всецело отдаваясь в свободное время охоте, этому благородному занятию, позволявшему мне соприкасаться с потаённым миром дикой природы, как бы растворяться в нём всем своим существом, я решил непременно посвятить себя этой профессии. Не имея должного представления о зависимости человека от общества, от законов “человеческой стаи”, я думал, что смогу жить в лесной глуши, в одиночестве, познавая суровые законы выживания в диком мире, выживания на острой грани, отделяющей бренное пребывание на земле от вечности. Мне представлялось, что только вдали от человеческого общества, в таёжных дебрях можно жить свободно, как дикий зверь, не подвергая себя тем обязанностям и обязательствам, которые навязывает человеку жестокий закон общества: «жить так, как все, или быть униженным и уничтоженным…». В ту юную пору я ещё не представлял себе всей глубины законодательного лицемерия и лишь с годами узнал, что законы, создаваемые человеческим обществом, могут наказать добро и оправдать зло. Только нужно умело ими пользоваться.

Осенью 1955 года нас, призывников, увезли на Дальний Восток, в Приморье. Специальный поезд состоял из двух десятков обычных грузовых вагонов, точно таких, в каких во время войны возили солдат. По обе стороны от дверей вагона были оборудованы двухъярусные нары. С каждой стороны находилась круглая, чугунная печка. Помещение, таким образом, состояло как бы из двух половин, каждая из которых жила своей маленькой жизнью. Каждый вагон сопровождал старшина с автоматом, следивший за порядком в пути следования. Переходить из одного вагона в другие строго запрещалось, да в этом и не было надобности - три десятка молодых ребят из одной области вполне обеспечивали для себя в пути и работу, и досуг.

Путь оказался долгим, но интересным. Сибирь встретила необозримыми лесами. Особенно запомнился Байкал. Железнодорожный путь был проложен у самого озера. На остановках мы выбегали к воде, восхищались её чистотой, наслышавшись о том, что Байкал - самое чистое в мире море-озеро. Поразили воображение многочисленные (более 50!) туннели и крутые подъёмы. Едва паровозик протаскивал наш состав через один туннель, как вновь попадал в другой. А, осилив с натугой и чёрным дымом один подъём, в скором времени подъезжал к другому. На четырнадцатый день пути мы прибыли во Владивосток. Через три года, закончив службу, я ехал обратно уже по новой дороге. Пассажирский поезд вёл электровоз. Промелькнули несколько туннелей, далёкая и недоступная береговая линия “Седого Байкала” и - никакой романтики!

Служить я попал в специальный артиллерийский дивизион, охранявший военный аэродром под Уссурийском (в то время город Ворошилов). Едва началась служба, как меня определили в артиллерийскую мастерскую, где я начал работать сразу по всем своим специальностям. При первой возможности, без всяких сложностей, получил новые права шофёра, объяснив причину утраты шофёрских прав “на гражданке”.

За мной закрепили машину ПМ-1 (походная мастерская), в которой я оставался полным хозяином в продолжение целого года. Выполнял пристрелку и ремонт стрелкового оружия, работал по обслуживанию зенитных орудий, занимался зарядкой аккумуляторов и многим другим. Приходилось работать и на аэродроме, выполняя работы сварщика. Около мастерской, находившейся у самой границы огороженного колючей проволокой дивизионного парка, - здесь стояли зенитные орудия, - оказалась маленькая деревянная кузница, в которой давно никто не работал. В ней оказались вполне исправный горн и ящик с набором кузнечного инструмента.

Конечно, через несколько дней, в свободное время, я развёл горн и сделал кочерёжки в котельную и столовую. Мои кузнечные способности были замечены, и пришлось делать кочерги, совки и специальные скребки для очистки грязи с обуви по заказу - для домиков командного состава дивизиона. Командир отделения связи капитан Немчинов, который пользовался у солдат особым авторитетом, так как занимался со специальной группой боевым самбо, попросил сделать ему охотничий нож. Для этого он принёс клинок самурайского меча без ручки. Я отковал из него два ножа, а сержант Валерий Лолетин, работавший до призыва в армию на Сталинградском тракторном заводе слесарем-лекальщиком, закалил эти ножи с отпуском на раскалённом кирпиче по цветам побежалости. Такой отпуск, с применением кирпича, я видел впервые. Ножи получились отменного качества. С оружейных складов города Ворошилова привезли ещё несколько самурайских мечей, также без рукоятей, и нам пришлось сделать офицерам по их заказам две дюжины охотничьих ножей разной длины. Один из них я оставил у себя, и он исправно служил мне много лет. Расстался с этим ножом в 1982 году, “продав” его за пятак в день рождения охотоведу, переезжавшего из Центрально-Лесного заповедника, где я работал, на Кавказ.

Случилось так, что первого не зоопарковского медвежонка я увидел в Приморье. В то время я работал на транспортной машине-вездеходе. В начале июня меня командировали на две недели в леспромхоз - возить лесников на лесосеку. За это из леспромхоза для нашей части должны были выдать доски. Ближайшая дорога на лесосеку вела вброд через реку Суйфун. Накануне одной из поездок прошёл ливень. Когда мы подъехали к броду, стало ясно, что переехать на другую сторону реки на нашей машине невозможно. Высокая грязно-жёлтая вода тащила на себе брёвна, доски, кусты, ярко-жёлтую железную бочку и прочий мусор. Я стал разворачивать машину, чтобы поехать в объезд, когда из кузова кто-то крикнул: “Смотрите, медвежонок!” В кузове зашумели, задвигались лесники. Я выскочил из машины, но не сразу понял, куда нужно смотреть. Тот же голос крикнул: “Вон он, на дереве!” По самой стремнине плыло вырванное где-то в верховьях реки огромное дерево, и на крючковатых корнях его, на самом верху, примостился маленький зверёк. По горбатому силуэту и круглым, как вареники, ушам в нём безошибочно угадывался медвежонок. Течение поднесло дерево к броду, и оно зацепилось сучьями за каменистое дно. Дерево дёрнулось, остановилось, вода бурунами закипела в густых ветках. Ствол качнулся, ещё раз дернулся, медленно развернулся поперёк течения и перевернулся на бок. Медвежонок вместе с корнями, на которых сидел, скрылся в пучине. В машине все вскочили. “Вон он, плывёт!” Ниже по течению от застрявшего на мели дерева то показывалась, то исчезала чёрная головка. Я побежал вниз по берегу в надежде как-то помочь малышу. Метрах в ста ниже брода река делала плавный поворот, и медвежонка начало сносить к нашему берегу. Добежав до этого места, я сбросил сапоги и прыгнул в воду. Медвежонок то исчезал, то выныривал из воды, видно было, что он уже выбился из сил. В несколько взмахов я подплыл к нему и ухватил за бок, около холки. Зверёк мгновенно развернулся и цепко обхватил мою руку всеми четырьмя лапами. Берег оказался близко, и я благополучно выбрался из реки.

От машины прибежали лесники и наперебой предлагали различные советы, как освободиться от малыша, вцепившегося в мою руку. Но медвежонок сам отпустил её, как только я положил его на землю. Вид его был жалким. Шерсть намокла, слиплась, открывая маленькое, худенькое тельце. Он испуганно таращил глазки, дрожал мелкой дрожью, тяжело, с хрипом дышал и беспрестанно кашлял, сотрясаясь всем телом. Громкие голоса и размахивающие руками существа, которые его окружили, конечно, вызывали страх. Но, потеряв силы в борьбе с рекой, он только медленно водил головой из стороны в сторону, не предпринимая попытки убежать. Пока я выжимал воду из одежды, каждый потрогал медвежонка руками, говоря при этом ласковые, добрые слова. Любят русские люди медведей...

Однако нужно было ехать на работу. Я понёс медвежонка к машине, крепко захватив за шиворот. Как только его оторвали от земли, он поджал ноги, сжался в комочек и замер. Завернув дрожавшего зверька в бушлат, я передал его в кузов под присмотр лесников. Включил в машине печку, пытаясь согреться, но ещё долго дрожал крупной дрожью от пробравшего тело холодного озноба. Мы поехали в объезд, на дальний мост.

Медвежонок оказался гималайским, или “белогрудкой”, как их называют в Приморье. Это был необыкновенно красивый зверёк: чёрная шерсть отливала синью, блестела на солнце, белая полоса охватывала нижнюю часть шеи, переходила на груди в широкий галстук, простиравшийся до самого брюха. Короткую голову венчали непривычно длинные, округлые уши. На мир смотрели чёрные глазки, чуть выступающие из орбит, и от этого казалось, что зверёк всему удивляется и всего при этом боится.

Медвежонок остался при столовой, на лесоучастке. Я несколько раз, при случае, заезжал его проведать. Вначале малыша назвали “Пловцом”. Потом кличку переделали в “Плавика”, а позже все звали его “Плашкой”. К середине лета он вырос, научился выпрашивать лакомства, становясь для этого на задние лапы и смешно дёргая вверх-вниз головой. Меня поражала пластичность Плашки. Движения у него были мягкими, ровными, но, в то же время, сильными и необыкновенно разнообразными. Ничего подобного у других зверей я не видел. Осенью я узнал от знакомых, что Плашку определили на какую-то базу: то ли Зооцентра, то ли Плавбазу. Подросший медвежонок превратился в несносного попрошайку и стал опасным для людей. Дальнейшая его судьба мне не известна.

Я демобилизовался в конце ноября и уговорил его (Михалыча, В.П.) взять меня с собой. Михалыч согласился. Это был второй - “налегке” - его заход в тайгу. Уложили паняги, килограммов по 50 каждая, проверили одежду, снаряжение. Утром выехали на автобусе из города по трассе в сторону Манзовки. Не доезжая какого-то посёлка, сошли около моста через небольшую речку. Прошли по просёлочной, давно не езженой дороге несколько километров и вышли к маленькой деревне, состоявшей из нескольких низких изб, огороженных частоколом. Бросилось в глаза, что двери ближайшей избы обиты шкурой косули. Людей нигде не было видно. Казалось, что деревня давно ими покинута. Но на дальнем конце залаяла собака, к ней тут же присоединилась другая, и стало ясно, что здесь ещё кто-то живёт.

Не задерживаясь, Михалыч вышел на узкую тропу у самого ручья. Остановился. На тропе видны были замытые дождями, но ещё хорошо различимые следы от копыт лошадей. По этой тропе Михалыч завёз вьюком свой охотничий провиант на “изобку” за неделю до нашего захода. “Так и пойдём вверх, по ключу”, - сказал он негромко, задумчиво, как бы сам для себя. Поправил панягу и зашагал ровным, неторопливым шагом вдоль ключа по тропе, полого уходившей в сопку, заросшую не сбрасывающим на зиму листву низкорослым дубняком. Тропа долго тянулась вдоль ключа, “выписывая” вместе с ним замысловатые повороты, потом свернула в сторону, и мы, перевалив через сопку, вышли к старой лесовозной дороге. Дорога уходила в распадок, заросший глухим высоким кедровником. Я думал, что мы остановимся здесь на отдых. Ноги гудели от усталости, лямки паняги намяли плечи. Но Михалыч, не замедляя шага, пошёл дальше. Мне ничего другого не оставалось, как пойти за ним следом, удивляясь его выносливости. Ночь в Приморье наступает быстро. Поглядывая на загустевшее синью небо, я определил, что светлого времени оставалось не более получаса. Времени для подготовки ночлега в самый обрез. А Михалыч, ритмично покачивая панягой, всё тем же ровным, неторопливым шагом шел вперёд. Уже в густых сумерках мы вышли на лесосеку, посередине которой стоял крашеный жёлтой краской вагончик. В нём нашлась керосиновая лампа, в углу стояла печка, сделанная из круглой железной бочки, рядом стопкой лежали дрова. Дверь оказалась вполне исправной, окно было закрыто куском бересты. “Отдыхай пока”, - коротко бросил мне через плечо Михалыч и бесшумно исчез за дверью вагончика, растворившись в чёрной темени опустившейся на тайгу ночи. Я уже разжёг печь, когда он появился с ведром воды и берестяным коробом, в котором оказалось выбеленное водой мясо. Для меня было удивительным, как всё это он нашёл в абсолютной темноте, без фонаря.

Я догадался, что этот вагончик и лесосека были хорошо известны старому таёжнику. Оставалось только поражаться тому, как точно он рассчитал время на переход, чтобы к ночи успеть прийти к вагончику, где было всё необходимое для того, чтобы провести ночь в тепле. Из гостеприимного вагончика мы вышли, едва забрезжил рассвет. Над тайгой повисла обычная для Приморья морось. Михалыч достал из своего объёмистого мешка две тонких прорезиненных накидки едкого оранжевого цвета, как он сказал - японского происхождения. Мы оделись, перешли через вырубку и зашагали по узкой тропе. Водяная пыль медленно оседала на землю, пропитывая насквозь моховую подушку, пожухлую траву, накапливалась в хвоинках мохнатых ёлочек, разросшихся рядом с тропой. Обойти эти деревца стороной не было никакой возможности. Каждое прикосновение к их веткам вызывало целый град крупных капель, которые дробно барабанили по капюшону и спине. Ощущение было такое, будто лесной дух, поселившийся в этой тайге, время от времени, забавляясь, поливает нас из огромной лейки, в которой никогда не кончается вода.

Двенадцать дней прожил я с Михалычем в зимовье, которое он называл фанзой. Вдоль стены был выложен из камня-плитняка кан - дымоход, в который выходил дым из печки-каменки. Здесь же стояла железная печка, которую Михалыч называл “жестянкой”. Труба из неё также выходила в кан. Снаружи, рядом со стеной избушки, стоял высокий, около пяти метров высотой, ствол дерева с выгнившей сердцевиной, подпёртый с трёх сторон для устойчивости кольями и, выполнявший роль вытяжной трубы. Я удивился такой конструкции отопления. По моим понятиям, это дерево-труба должно было сгореть в свой первый “отопительный сезон”.

- Десять лет стоит, - сказал Михалыч.- Тепло кан забирает, в дуплянку уже холодный дым идёт. А если в каменку сырых дров бросить, так внутри дуплянки вода образуется, выступает внизу чёрной лужей.

Мне стало понятно, почему эта труба не загорается. На её холодных стенках конденсируется влага из поступающего дыма и предохраняет древесину от возгорания. От многолетнего вытекания конденсата камни, на которых было установлено дерево-труба, покрылись маслянистым налётом дегтярно-чёрного цвета.

Первый снег в тот год запоздал и выпал в последние дни ноября. Я видел следы разных зверей, населяющих богатую приморскую тайгу. Обходил непролазные завалы из гигантских кедров, безжалостно выдранных вместе с корнями из земли неистовой силой пронёсшегося здесь урагана. Ходил по следам выдры и соболя, харзы, оленей, косули и кабарги. Очень надеялся увидеть следы тигра и поведал о своём желании Михалычу. Михалыч постоял молча, опустив глаза, а потом сказал: “Не нужно, пусть Амба ходит своей дорогой, не зови его больше”. Сказал он это таким тоном, что мне сразу стало понятно: я переступил в наших отношениях через какую-то черту дозволенного, ту самую, за которую мне заходить нельзя.

До встречи с этим удивительным человеком работа охотника-промысловика, которую я знал только по книжкам, представлялась мне особой тайной, доступной избранным. Теперь передо мной сидел охотник-профессионал самого высокого класса. Мягкий, неторопливый в движениях, он сноровисто делал любую работу, за которую брался. Глаза его смотрели остро, внимательно, как бы оценивая тот предмет, на который он смотрел. Но, при этом, в них отражалась особая выразительность, в которой чувствовалось мягкое, доброе отношение ко всему миру, который его окружал. Руки были цвета печёного яблока - так загорели и заветрились. Неширокие ладони, тонкие и длинные пальцы вовсе не создавали впечатления “крепкой” руки. Но я видел Михалыча в разной работе и не переставал удивляться его силе, ловкости и выносливости. По тайге он шёл мягко. Ровным шагом одолевал крутые сопки, неторопливо спускался в распадки. Осторожно, с камня на камень, переходил ключи, легко, безо всякого напряжения переносил на паняге тяжести. Я удивлялся его особой привычке обходить перекрывавшие тропу ветки и даже небольшие веточки или подлезать под них, приседая, и изворачиваясь в стороны. Лишь в случае необходимости он отводил ветку руками или срезал её коротким и точным взмахом топора, чтобы затем, не бросив, аккуратно положить рядом с тропой.